«Вы видели сотни фестивалей, чего вы ждете, каждый месяц приезжая на еще один?» - спросил я у одного из столичных театральных экспертов, заехавшего в наши края. «Тех мгновений, которые заставят меня перестать думать о том, как это сделано, и просто наслаждаться происходящим. А они, к сожалению крайне редки». Критику с многолетним опытом, конечно, тяжело жить – но увы, тяжело и людям попроще. Любой, кто долгое время наблюдает нашу «культурную жизнь» вряд ли будет спорить – происходит многое, но все как-то не по-настоящему. Все может быть очень профессионально, или наоборот, с любительским задором, но, по большому счету – тоска страшная. Потому что не происходит одного – границы нашего мира не раздвигаются, не происходит не только чуда, но даже попытка его сотворить не делается. Нас учат уже известному, развлекают уже известным, провоцируют на повторение затертых мыслей и привычных эмоций. Причем ярлыки, которыми прикрывается это отсутствие жизни на Марсе, используются очень благородные. «Профессионализм» – это значит, не важно, что кино ни о чем, главное, что спецэффекты дорогие и артисты классно дерутся. Нравственность – значит, неважно, что на спектакле спят даже актеры, если в этом сне они «воспитывают» зрителя повторением банальных истин. Концепция – значит, не важно, что художник не любит и не умеет рисовать, зато «мысль есть». «Рыночная экономика» и «целевая аудитория» - это значит, отменяются вообще все критерии оценки произведения кроме одного – количества заработанного с его помощью бабла. И похоже, многие даже не вспоминает, что бывает и по-другому. Вот и родилась мысль попробовать поговорить о тех мгновениях, когда в нашей культуре что-то все-таки случается по-настоящему. Или хотя бы о каких-то сопутствующих условиях, при которых «возникает» или «не возникает».
Последний повод для такого разговора случился с автором этих строк недавно – в «Новом пространстве», где открылась Анны Резвановой «Марка». Художница из Архангельска как раз работает с повторением уже известного - вполне отдавая себе отчет в том, что делает.
Анна Резванова рисует рекламные плакаты. Точнее перерисовывает их из глянцевых журналов гуашью и акварелью. Подобной выставки, кажется, еще не было, хотя сама идея вторичной переработки культурного сырья реализовывалась сотни раз. Если вычесть Энди Уорхолла, то что–то похожее я последний раз видел в Самаре пару лет назад – там были акварели с ноутбуками, сотовыми телефонами престижных моделей и еще чем-то таким. Акварелек было 5 или 6 – ровно столько, чтобы обозначить жест, показать концепцию. Делать символические жесты – любимое занятие наших художников и не беда, что при этом произведение искусства часто приравнивается к кроссворду. Разгадал – и все, остается только выкинуть.
Но здесь было то и не то. Акварельные девушки Prada в фиолетовом и Gucci в красном – но насыщенные цвета и изгибы тел напоминали о Гогене, а не о магазине. Большое яркое абстрактное полотно, смонтированное из фрагментов логотипов. Коллажи из сотен похожих на комиксы рисунков, которыми сейчас любят расписывать стены в кафе. Ходить и смотреть можно долго - редкостная для нашего времени щедрость.
Сама художница вышла из школы Стерлигова – знаменитого абстракциониста, современника Малевича. Стерлиговцы могут часами рассказывать о семантике одной линии, но Резванова что-то не рвалась «раскрывать концепцию». «Нравится рисовать с натуры». «я люблю глянцевые журналы, первые десять страниц, которые все пролистывают, мне красивы» - вот, по ее словам и весь мотив. Нет, если тут и была доля шутки, то очень небольшая. За сиянием акварельных красок действительно не стояло изящно завуалированного пинка обществу потребления – как и любви к его ценностям. А вот любовь к краскам – была.
Рекламные «натюрморты» были не то чтобы красивы, но притягивающи. И странны. Я подошел вплотную к абстрактной картине из коллажей и прочел… хайку. Они оказывается, были напечатаны на бумаге до того, как на нее легла краска.
«В ловушке осьминог
Он видит сон -
Такой короткий».
Судьба осьминога и красно-желтое сияние логотипа, столкнувшись, вдруг увиделись очень отчетливо, как яркие пятна на серой стене.
Уже уходя, обратил внимание на странные стойки для рекламных материалов, появившиеся в углу. Вблизи оказалось, что это никакие не стойки, а нанизанные на леску обрезки акварелей – каждый примерно размером с открытку. Я посмотрел - это были не наспех залитые краской бумажки, а настоящие рисунки. Больше сотни рисунков. Что и говорить, это было круто. И очень концептуально. Но это какая-то другая, не из нашего времени концептуальность, заставляющая вспомнить, например, приговские гробики со стихами. Никто не видел стихов, которые один из основателей московского концептуализма «хоронил» десятками, устраивая целые кладбища, но, думаю, никто не сомневался, что в гробики он клал не белые бумажки. Пригов любил писать, а не делал вид, что он поэт.
Дорога от «Нового пространства» до метро выглядела странной. Деревья вдоль проспекта Ленина оказались боярышником, на котором откуда-то появилось немыслимое количество ягод, сверкающих из темно-зеленой листы. Груды опавших плодов лежали на асфальте яркими пятнами. Вывески магазинов сияли то синим, то оранжевым, а одежда прохожих поражала таким количеством цветов, что начинала кружиться голова. Каким-то образом глаза художницы ушли со мной и теперь каждый шаг приносил с собой невероятное количество оттенков, которыми взрывались самые серые, унылые предметы. Деться от этого карнавала было решительно некуда, в то время как он, наоборот, куда-то дел все мои проблемы и печали.
Пытаясь облечь эти переживания в слова, я сразу вспомнил, что нужные мне строки уже написаны – на первых страницах книги Василия Кандинского «Ступени», где он объясняет, что абстракционизм – это что-то предельно естественное и каждый ребенок видит мир именно так. «Синяя конка сновала по улицам как воплощенный дух сказок, как синий воздух, наполняющий грудь легким радостным дыханием. Ярко-желтые почтовые ящики пели на углах улицы свою песню канареек. Я радовался надписи «Kunstmuhle» и мне казалось, что я живу в городе искусства, а значит, и в городе сказки…»
Город сказки. Каким-то образом пассаж Кандинского повторился во мне – благодаря выставке повторений. А как же тоска и скука, сопровождающие процесс повторения уже известного? В чем разница между повторением и повторением? Не будем заканчивать басню моралью.